Алёна Бабикова уже хорошо знакома зрителям «Нового Театра Сочи». В прошлом сезоне она поставила «Варшавскую мелодию» — камерный и очень точный спектакль, на котором в зале было слышно, как зрители не сдерживают слёзы. Мы видели это своими глазами: кто-то выходил после показа молча, кто-то вытирал глаза, кто-то долго не вставал с места.
В декабре в «Новом Театра Сочи» прошли предпремьерные показы её нового спектакля, — «Тартюф» по Мольеру. Мы были на этих показах и увидели совсем другой разговор. Современные костюмы, обновлённый текст, узнаваемые детали быта и ощущение, что классическая история происходит не «где-то», а рядом. Комедия постепенно превращалась в триллер про манипуляцию, доверие и власть.
Мы поговорили с режиссёром спектакля Алёной Бабиковой о том, почему она выбрала говорить о «Тартюфе» именно сейчас, как проходила граница между осовремениванием классики и её сохранением, и зачем было важно убрать из этой истории комедийную лёгкость.
— В спектакле Тартюф — не карикатурный ханжа, а холодный и очень точный манипулятор. Вам было важно убрать комедийность и сделать его опасным?
— Да, конечно. Этот человек живёт в доме, притворяется, манипулирует каждый день. Это гораздо страшнее, чем если бы он действовал где-то издалека. Он ходит по очень тонкому льду и делает это уверенно, не боясь последствий. Это высший пилотаж манипуляции. Такой человек действительно опасен.
— Если убрать театр, то кто сегодня Тартюф: инфоцыган, духовный наставник, корпоративный психолог, «правильный» человек из соцсетей?
— Для меня это кто угодно — инфоцыган, «правильный» человек из соцсетей, духовный наставник, психолог. Этот человек не говорит ничего нового. Всё, что он произносит, мы уже знаем. Но человеку нужен человек. Нам важно, чтобы кто-то пришёл и сказал это лично в глаза. Мы часто ищем волшебную таблетку, решение «здесь и сейчас». И ведёмся на ощущение, что после покупки курса или разговора всё изменится мгновенно. Никто не знает, где встретит Тартюфа.
— Алёна, почему вам сегодня оказался важен именно «Тартюф»? В какой момент вы поняли, что это история не про XVII век, а про сейчас?
— Любое произведение можно рассказывать языком эпохи — или языком сегодняшнего дня. Этот выбор всегда стоит перед режиссёром. Для меня история «Тартюфа» абсолютно актуальна на сегодняшний день, ведь мошенничество было, есть и будет. Меняются лишь формы, суть остаётся прежней. Именно поэтому мне показалось важным перенести действие в современные реалии. Чтобы зритель смотрел и понимал: это происходит не «где-то и когда-то», а здесь и сейчас. Рядом. Тогда ты начинаешь иначе смотреть на собственную жизнь и людей вокруг. Не менее значима для меня история семьи Оргона. Это история о том, как один «вирус» лицемерия начинает разрушать, казалось бы, крепкие связи. И о том, как в момент наивысшего надлома семья, наоборот, объединяется, обнаруживая невероятную силу. Да, со стороны это выглядит как комедия. Но смех в зале — очень странный, тревожный: Тартюф — это не комедия. Это триллер.
— Ваш Тартюф живёт в современном мире, с умной колонкой и узнаваемыми деталями быта. Что для вас было принципиально сохранить из Мольера, а что хотелось радикально переписать под сегодняшний контекст?
— Мы сохранили практически весь событийный ряд Мольера и всех ключевых персонажей. Его герои — настолько яркие и завершённые, что кардинально менять их не было смысла. Из изменений — я добавила двух спецагентов и усилила тему власти, введя судебного пристава, «людей в чёрном». Это было моё предложение, а дальше мы вместе с артистами уже детально прописывали эти образы. Важно было адаптировать текст для восприятия на слух для «сегодняшнего» зрителя. Язык XVII века сложно воспринимать. Скорость внимания зрителя — считанные секунды. Если не зацепить зрителя сразу, связь с залом теряется. Поэтому мы перевели диалоги в плоскость современного языка и узнаваемых бытовых деталей. Например, умная колонка появилась именно из этого стремления — ведь такие устройства сегодня есть почти в каждом доме.
— Где для вас проходит граница между осовремениванием классики и её разрушением? Был ли момент сомнений, что вы заходите слишком далеко?
— Мы долго искали форму. Пробовали разные варианты: Тартюф как нейросеть, как андроид. Но в итоге пришли к тому, что Тартюф — это всё-таки человек. Ни один алгоритм не сможет манипулировать так, как это делает человек. Сомнений, что я «захожу слишком далеко», не было. Было ощущение, что так и должно быть. Есть произведения, которые не терпят осовременивания. Я бы, например, никогда не рискнула делать так с «Евгением Онегиным». Но «Тартюф» — другая история. Это очень современный текст. Граница проходит внутри режиссёра. Это вопрос внутреннего ощущения: могу я это сделать или нет.
— В спектакле Тартюф — не карикатурный ханжа, а холодный и очень точный манипулятор. Вам было важно убрать комедийность и сделать его опасным?
— Да, конечно. Этот человек живёт в доме, притворяется, манипулирует каждый день. Это гораздо страшнее, чем если бы он действовал где-то издалека. Он ходит по очень тонкому льду и делает это уверенно, не боясь последствий. Это высший пилотаж манипуляции. Такой человек действительно опасен.
— Если убрать театр, то кто сегодня Тартюф: инфоцыган, духовный наставник, корпоративный психолог, «правильный» человек из соцсетей?
— Для меня это кто угодно — инфоцыган, «правильный» человек из соцсетей, духовный наставник, психолог. Этот человек не говорит ничего нового. Всё, что он произносит, мы уже знаем. Но человеку нужен человек. Нам важно, чтобы кто-то пришёл и сказал это лично в глаза. Мы часто ищем волшебную таблетку, решение «здесь и сейчас». И ведёмся на ощущение, что после покупки курса или разговора всё изменится мгновенно. Никто не знает, где встретит Тартюфа.
— Оргон у вас не выглядит глупым человеком. Что именно делает его уязвимым? Страх, одиночество, усталость от реальности?
— Он далеко не глупый человек, успешный государственный служащий. Но перед нами — классический кризис смыслов на фоне усталости от реальности. Когда, казалось бы, есть всё: статус, достаток, семья, — в душе возникает пустота. В этот момент мучительных поисков Оргон и встречает Тартюфа. И встреча эта не случайна: Тартюф давно и методично вёл свою охоту. Он наблюдал, примелькался, вошёл в доверие и в итоге оказался в самом сердце семьи — в доме.
— Текст в спектакле остаётся стихотворным, но это уже не классические стихи Мольера, а переработанный, современный язык. Почему вам было важно сохранить форму стиха, но при этом отказаться от привычного мольеровского звучания?
— Стихи — это изюминка пьесы. Если бы всё происходящее звучало прозой, спектакль был бы куда менее интересным. Современная лексика рождает неожиданные и «вкусные» рифмы, благодаря которым постановка приобретает особую форму. Классическое звучание Мольера сегодня воспринимается тяжело: если не зацепить зрителя с первых секунд, внимание быстро уходит. Чем ближе язык спектакля к современному зрителю, тем больше людей тебя услышат.
— Насколько для вас сегодня вообще важна речь в театре, в мире, где все привыкли к клиповому мышлению и коротким фразам?
— Речь невероятно важна. Для меня главное — чтобы после спектакля зрители говорили. Обсуждали, додумывали, спорили. Когда спектакль живёт дальше, когда он остаётся в голове, возвращается какими-то фрагментами, цитатами — тогда начинает работать воображение и речь. Театр должен воспитывать зрителя. И чем чище и точнее будет речь на сцене, тем больше у зрителя потребность говорить самому.
— Как вам кажется, чего сейчас больше не хватает современному театру?
— Смелости. Мы понимаем, почему её сегодня так не хватает, почему многие предпочитают сглаживать острые углы. Но театр — это всегда треугольник: актёр, зритель и спектакль. Если одно из этих звеньев выпадает, живой ток прерывается и ничего не работает. Но когда они встречаются в одной точке — возникает та самая магия, тот непредсказуемый процесс, ради которого и существует театр.
— После «Тартюфа» — о чём вам самой хочется ставить дальше: о человеке, о системе или о надежде?
— О человеке. Мне интересно наблюдать, как человек выпутывается из ситуаций или не выпутывается, что он чувствует, как меняется. Театр — это большое зеркало. Бывает, что после спектакля люди принимают очень важные решения в жизни. И для меня это самое ценное. Как только выключится электричество, человек придёт смотреть на человека. Театр — вечное искусство.
